Кого и почему боится американский правящий класс?
Инициатива двух американских конгрессменов по принятию конгрессом США резолюции о непризнании Путина президентом после выборов 2024 года носит знаковый характер, несмотря на то, такая резолюция может быть вовсе не будет принята, а если вдруг и будет — то будет иметь лишь рекомендательную силу.
Помимо абсолютной уверенности американского правящего класса в том, что он якобы может командовать кем угодно, когда угодно и как угодно, инициатива выдаёт одну фундаментальную черту, въевшуюся в политическую привычку, повадку его поведения — этот правящий на самом деле, без всяких оговорок и совсем не метафорически боится лично Путина В. В. За это он лично Путина В.В. ненавидит. Ждёт не дождётся, когда уже Путин уйдёт — и вот тогда можно будет наконец-то разобраться с Россией. А Путин всё никак не уходит. И конца-края его правлению не видно.
Из-за этого экзистенциального страха-ненависти мы вынуждены в течение долгих лет выслушивать поучения об обязательности сменяемости власти. Эти поучения как мантру повторяют остатки тех политических сил, в чьих руках страна была в 90-е годы, кто так надеялся на второй президентский срок Д. А. Медведева и мечтал о возврате к прежним временам, когда всё было можно и ничего за это не было. Сама по себе мечта о возврате в политическое прошлое возвышенно называется «трансфером власти», которого ждут с нетерпением, а ожидание скрашивают рассуждениями о том, что «путинская вертикаль» изжила себя и «накопившиеся противоречия» (старая добрая коммунистическая диалектика исторического процесса) «взорвёт» российскую политическую систему.
Любопытно, что сами либеральные политические мечтатели никакой оппозиции на дух не выносят и свою желательную власть понимают как абсолютную без всяких скидок на мирные времена. Начиная с Правительства Гайдара, эта власть приходила в качестве революционной диктатуры и по другому себя не мыслит. В этом она вполне соответствует русской политической традиции и подчиняется этой традиции. Поскольку у нас с Ивана Грозного политическая оппозиция практиковала государственную измену в качестве основного метода работы, непременно привлекала к активному участию во внутренних русских делах враждебные России государства, то и отношение к этой оппозиции было соответствующим.
Так было и в Гражданскую войну 1918—1920 гг., которая во многом по этой причине кончилась не договорённостью сторон, а полном разгромом и изгнанием побеждённой стороны, призывавшей на помощь иностранную интервенцию. И хотя сегодня (только сегодня) тем проигравшим людям предлагается мир и прощение, нашей политической системе нет необходимости быть постоянным розыгрышем высшего поста в государстве между двумя враждебными лагерями, как это было в США после их Гражданской войны. Принцип сменяемости — не более чем карточная игра, обеспечивающая замену военных действий символической процедурой «поправили вы — теперь дайте поправить нам». Заодно можно раз в 4–8 лет списывать на предшественника ошибки, неудачи и непопулярные решения.
Есть и другое отличие нашей политической культуры. Она в полной мере самодержавна, что нашло отражение не только в советском периоде истории, что-бы там сами красные цари ни говорили о самодержавии, но и в ельцинской конституции, которая учредила не просто пост Президента, но роль и позицию русского Государя. И делалось это отнюдь не для Путина, которого тогда не было даже в проекте. Был «расстрелян» Верховный Совет и сделал это президент, после чего данное соотношение сил было закреплено референдумом. США, вполне одобрившие это действие, вряд ли отдавали себе отчёт в том, что они одобряют.
Любой, кто занял бы этот пост после такой коренной реформы — по-сути революции и скоротечной Гражданской войны (вспомним, что в Англии революция и разворачивалась как война, а впоследствии и противостояние короны и парламента), вынужден был быть — хорошим или плохим — но Государем Российским, а не просто Президентом.
